«Александр Абрамович, что стало причиной вашего отъезда из Советского Союза в 1980 году — политический протест или стремление к лучшей жизни?»
— В нашем отъезде можно увидеть и протест, и желание попасть в более спокойный и свободный мир. Мои родители принадлежали к творческой среде: отец — художник и скульптор, мама — актриса. Тогдашняя богема в целом была настроена критически к советской власти. Однако для моего отца главной причиной была жажда свободы и нового опыта. Кроме того, мама хорошо владела немецким языком, а я учил его в специальной школе, и по успеваемости занимал первое место в классе.
— Сколько вам было лет, когда вы покинули социалистический лагерь и пересекли границу с капиталистическим миром? Вы поддерживали решение родителей или смирились с ним?
— Мне было десять. Для подростка переезд всегда воспринимается как приключение, и я был рад: у нас были такие мечты о жизни в Европе. Новый мир казался ярким и манящим. Мы сначала попали в Вену, и там семья разделилась: отец с сестрой уехали в Америку (она до сих пор в Нью-Йорке), а я остался с мамой в Германии. Начали мы с Дортмунда, затем я окончил гимназию и учился в Дюссельдорфе, где в итоге провел двадцать лет. В 2010 году я снова переехал в Вену.
— Как легко вашей семье удалось покинуть СССР?
— В то время выезд был возможным только по приглашению. Некоторые ждали разрешения по десять лет и более, но нам повезло. Сколько времени это заняло, точно не скажу, но это было не так уж долго.
— Означал ли ваш отъезд отказ от гражданства СССР?
— Да, при пересечении границы у нас изъяли паспорта. У нас с мамой осталась только одна виза на двоих с общей фотографией. Формально мы лишились гражданства, хотя это не было официально объявлено. Позже в посольстве России в Германии мне объяснили, что выезд не мог стать основанием для утраты гражданства, но фактической документации у нас не было, поэтому нас считали без гражданства.
— После начала перестройки и многопартийности в СССР вы не думали о возвращении в 1990-1991 годах, когда ушли причины для эмиграции?
— Этот вопрос не поднимался, так как мы уже жили совсем другой жизнью. Я только поступил в университет, нашел друзей. И перемены в России не были очевидны — неясно было, как будет развиваться страна.
Тем не менее, я активно пользовался возможностью ездить на родину и проводил пару недель в России несколько раз в год.

— Каковы были ваши занятия за границей?
— Я занимался переводческой и литературной деятельностью. За время жизни в Европе я выпустил четыре поэтические книги, учебник поэзии, множество статей и эссе, а также перевел на немецкий более сорока книг русской литературы.
— Какие произведения русских классиков стали известны в Европе благодаря вашим переводам?
— Я переводил стихотворения Пушкина, Лермонтова, поэтов Серебряного века и современных авторов, издавал антологии. Напрямую к прозе относятся «Пиковая дама» Пушкина, два романа Достоевского и четыре основных произведения Булгакова: «Мастер и Маргарита», «Собачье сердце», «Роковые яйца» и «Белая гвардия». Также внимание уделял переводам апокалиптических повестей Бориса Савинкова и рассказов Виктора Гофмана. Переводил также пьесы Чехова, Гоголя и Маяковского, хотя в отдельных изданиях драматургии за границей почти нет — тем не менее, их ставят.
— Где именно шли постановки ваших переводов?
— В крупных театрах, таких как «Бургтеатр» в Вене, где ставили «Бесприданницу» Островского, в Мюнхене — в Резиденц-театре, в театре «Талия» в Гамбурге и в Düsseldorfer Schauspielhaus. Также пользовались спросом мои адаптации «Игрока» Достоевского и пьесы Булгакова, их ставили, например, в Цюрихе.
— Вы упомянули «Мастера и Маргариту». Неужели до вас этот роман не переводили на немецкий язык?
— До моего перевода в 2012 году был единственный, выполненный классиком ГДР Томасом Решке сразу после публикации романа в 1968 году. К моменту моего перевода прошло уже полстолетия. Хотя перевод Решке был стильным, он не смог адекватно передать поэтичность Булгакова, основание которого на ритме и звуке, что не было видно в старом переводе. Учитывая, что Булгаков — это русский модерн, я основывался на опыте перевода поэзии и языка немецкого модерна начала XX века. Мой перевод вызвал настоящий резонанс и возобновил дискуссии о творчестве Булгакова. Правда, позже вышедшая «Белая гвардия» об этом лишь молчала.

— Почему так получилось?
— По политическим причинам. Несмотря на то, что «Мастер и Маргарита» стал символом свободы, особенно в ГДР, где на него выросло несколько поколений, люди на Западе смотрели на него иначе.
— Однако Европа воспринималась советскими людьми как оплот свободы. Не кажется ли вам, что к какому-то моменту это мнение изменилось?
— Значительные изменения в ЕС начались с 2010 года, хотя процесс начал чувствоваться еще раньше, в 2007-2008-м. Реакция на эти изменения проявилась не сразу. Европейцы начали осознавать проблемы в течение последних шести лет. Но ответственность за происходящее несут сами европейцы, которые допустили переворот в управлении ЕС, оказавшемся под контролем непопулярных личностей.
Не имеет значения, какие правительства были в разных странах — каждая страна живет под властью ЕС. А это правительство не было избрано демократическим путем; оно устанавливает правила и подавляет любую форму несогласия, начиная с политических партий и заканчивая личными разговорами, которые могут повлечь репрессии.
Свобода слова под угрозой, на мой взгляд, речь идет о более широком подавлении свободы не только слова, но и мыслей.
— Когда вы начали задумываться о возможности репатриации?
— В конце 90-х. С 1995 года эта мысль начала регулярно приходить в голову. Я предпринял первые шаги, но в конечном итоге остался в Германии, часто размышляя о том, почему я все еще здесь. В 2000-х, после нескольких визитов в Россию, я почувствовал себя не на своем месте в ФРГ. Переезд в Европу в 80-х был для меня как переход из черно-белого фильма в цветной. Однако со временем цвет потускнел, и настоящие яркие оттенки я вновь начал ощущать, находясь в России. Теперь ситуация оказалась обратной.
С началом событий, именуемых в России спецоперацией, людям, связанным с Россией, стало тяжело существовать в Европе.
— Вы имеете в виду, что оказываются под идеологическим давлением?
— Да, людей постоянно принуждают занимать определенные позиции и делать заявления. Три дня спустя после начала боевых действий на Украине мне предложили интервью в одной австрийской газете, и сразу начали задавать вопросы, подразумевающие единственно правильный ответ. Я же обратил внимание на то, что искусство и культура должны объединять, а не разъединять, призвав к сохранению нейтралитета и недопущению вовлечения в военную пропаганду. Эта заявка вызвала большой резонанс. На меня начались гонения.
Практически все знакомые, издательства и университеты отстранились от меня. Несмотря на это, я не сильно страдал, но понимал, что не хочу оставаться в месте, где я не могу вести открытый и свободный диалог.
Я оказался в изоляции и потерял источники дохода, хотя был одним из наиболее востребованных переводчиков в течение нескольких десятилетий.
— Все это произошло, хотя вы призывали лишь к сдержанности?
— Именно. Я призывал к нейтралитету в стране, где это даже закреплено в Конституции. В тот момент я понял, что в условиях конфликта между Россией и Европой место человека, идентифицирующего себя с русской культурой, — это его родина. Не важно, как ты относишься к текущим событиям, если ты считаешь себя частью русской культуры, то должен быть здесь.
— Завершилась ли ваша миссия представителя русской культуры за пределами страны?
— Я всегда стремился представлять русскую культуру на Западе, привлекая к ней европейцев. Сейчас я продолжаю свою работу здесь: преподаю в МГУ и Высшей школе переводов, а также веду свой канал «Полифон», посвященный межкультурному диалогу…
— Кто должен преодолевать цивилизационный разлом: писатели или политики?
— И те, и другие, каждый по-своему. Русская культура должна стать основным приоритетом, так как Запад закрывается от нее по определённым причинам: в ней заключена великое сила. Вы удивитесь, но многие европейцы тоскуют по традиционным ценностям. Именно поэтому и ставятся преграды. Нужно использовать все доступные средства, чтобы их преодолеть.



