Скандал вокруг участия России в 61-й Венецианской биеннале побуждает задуматься о границах «отмены» русской культуры в Европе. По мнению Игоря Новикова — потомственного нонконформиста и академика живописи, долгое время считавшегося русско-швейцарским художником — для многих современных российских мастеров за рубежом в ближайшие пять–десять лет нет перспектив. Настоящий живописец, уверен он, реализуется прежде всего в своей стране.
Корреспондент «МК» встретился с Новиковым в его бывшей мастерской на Мясницкой — помещении, где когда‑то работал его отец Алексей Новиков (1931–2024). Комната, заваленная книгами, кистями и краской, мольбертами и картинами, стала и местом беседы, и поводом для презентации большого альбома «Igor Novikov. «От Я до Б».
В издании, составленном на мелованной бумаге, собраны тексты о двух Новиковых, ранее публиковавшиеся в «Московском комсомольце», подробные сведения о выставках в Лондоне, Нью‑Йорке, Цюрихе и Париже с 1984 года до наших дней, а также воспроизведения большинства работ. Отдельные главы прослеживают путь художника — Швейцария, Нидерланды, Москва (Фурманный переулок, 18, легендарный сквот, у истоков которого стоял Новиков), проекты в Третьяковской галерее, Русском музее, Тульском и Ярославском художественных музеях, Галерее Нади Брыкиной, Московском музее современного искусства, Музее нонконформизма и на площадках РАХ. В альбоме упомянуты и совместные проекты с мировыми именами — Георг Базелец, Ансельм Кифер, Жан Тэнгли.

— «Я пишу постоянно, было бы что! Нужна идея, и найти ее — это самое сложное. А техникой я владею любой и ничего не боюсь. Только чистую абстракцию не люблю. В таких работах все бывает хорошо — цвет, соотношение цветов. Но должно быть что-то изображено, должна быть идея», — говорит Игорь Алексеевич.
— «На Западе все русское сейчас раздражает. И крайне сложно где-нибудь выставиться. В барах или в каком-нибудь кафе — пожалуйста, но официальные, государственные площадки для россиян закрыты.»

На реплику о том, будут ли прежние организаторы выставок принимать его сейчас, Новиков отвечает прямо: «В Европе даже Большой театр не хотят, не желают слышать о Чехове, Пушкине, Достоевском. Если отвергают классиков — что уж говорить обо мне, Эрике Булатове, Грише Брускине? Все, кто жил за границей, теперь в России, потому что, кроме условных Венгрии или Сербии, мы нигде не нужны. Если ты из РФ и особенно если носитель русской фамилии — все двери для тебя закрыты.»
— «Когда в последний раз вы выставлялись за рубежом?» — поинтересовался корреспондент.
Новиков: «— До 2022 года еще как-то можно было, но с 2014‑го чувствовалось отчуждение. Планировался проект в Берне, но мне сказали: мы еще подумаем. Тактично и интеллигентно, но они срезались. А теперь даже предлагать что-то бесполезно.»

В разговоре о современном живописи Новиков называет тех, кого уважает: «— Олега Целкова я очень ценю, раннего Булатова, когда он был критичным, отражал время, в котором живет. Оскар Рабин также заслуживает внимания, в 50–60‑е годы он был предельно интересен.»
На вопрос о художниках, которые уехали по политическим мотивам, он отвечает: «— Из крупных я никого не могу назвать. Есть кто-то, конечно, они там модные, шумные. Но когда живешь за границей, постепенно превращаешься в конъюнктурного художника. Поэтому «испортился» Кандинский. Посмотрите на «русского» Шагала и «французского». До 1917 года он написал лучшие работы, содержавшие импульс, энергию, недовольство, сомнения и протест. А потом он зациклился на цвете, в картинах стала ощущаться сделанность.»

Новиков образно говорит о положении русского художника за границей: «Русский человек вне России живет как амеба, будто запертый в клетке, а настоящее искусство подпитывается чувствами и контрастами.»
На уточнение о конъюнктурности — стремлении угодить зрителю или рынку — он отвечает: «— И это в том числе. За исключением Марка Ротко, переехавшего в детстве в США, у мастеров, проживших половину судьбы здесь, а потом эмигрировавших, творчество очевидно разделяется на две части. Всё видно по картинам.»

В завершение обсуждения пейзажей и места художника Новиков отмечает: «— Итальянские и испанские пейзажи Кончаловского прекрасны. Но как ни старайся, лучшие работы пишутся там, где ты родился, в стране, сказки, былины, эпос, язык которой ты чувствуешь, исторических и литературных героев которой знаешь с рождения. Только так могут родиться шедевры, равные Левитану.»






